Ремиграция и почему о ней все чаще говорят в Европе
Еще несколько лет назад «ремиграция» оставалась словом из политического словаря европейских новых правых. К лету 2026 года термин появился в программах крупных партий, парламентских дебатах и даже в названии итальянской законодательной инициативы. В Германии AfD выпустила отдельный документ о ремиграции, испанская Vox объединила ее с требованием «массовых депортаций», а в Италии в парламент поступил народный законопроект «Ремиграция и реконкиста» о создании национальной программы ремиграции.
Переход с уличного плаката в партийный документ не сделал слово точнее. Для одного политика это исполнение уже вынесенных решений о возвращении. Для другого — высылка иностранных преступников. Для третьего — выплаты законным жителям, готовым уехать добровольно. В наиболее широкой версии речь идет о людях, которых государство считает недостаточно интегрированными, а иногда — о пересмотре натурализаций и давлении на граждан миграционного происхождения.
Эта растяжимость и превратила ремиграцию в успешный лозунг. Он задает общее направление — миграционное движение должно развернуться в обратную сторону, — но позволяет не сразу отвечать на главный вопрос: кого именно предлагается вернуть, куда, на каком основании и с какой степенью принуждения?
Одно слово — разные статусы
В политической речи «мигранты» часто выглядят единой группой. В праве такой группы не существует. У незаконно въехавшего иностранца, человека с окончательным отказом в убежище, беженца с временной защитой, обладателя постоянного вида на жительство и гражданина другой страны ЕС разные права и разные основания для возможного выезда.
Еще дальше от них находятся натурализованные и урожденные граждане. Пока человек остается гражданином государства, его нельзя просто перевести в категорию иностранцев и выслать административным решением. Поэтому разница между формулами «вернуть обязанных уехать» и «вернуть неинтегрированных» проходит по границе между юридическим статусом и политической оценкой.
Как нейтральный термин стал политическим
Само слово старше нынешнего спора. В демографии и исследованиях миграции им обозначали обратное или повторное перемещение: возвращение в страну происхождения либо новый отъезд после возвращения. «Ремиграционные намерения» могли означать планы самого мигранта снова сменить страну проживания. Это было описательное понятие, а не программа государственного принуждения.
Политический смысл возник, когда слово встроили в представление о демографической и культурной угрозе. Идентиарные движения связали его с идеей «Великой замены», согласно которой коренное европейское население вытесняется миграцией. Ремиграция стала означать не возвращение отдельного человека, утратившего право на пребывание, а способ изменить состав населения.
Одним из наиболее заметных популяризаторов такой версии стал австрийский активист Мартин Селлнер. Широкая публика в Германии узнала о ней после встречи под Потсдамом в ноябре 2023 года. По расследованию Correctiv, Селлнер говорил о просителях убежища, иностранцах с законным правом проживания и «неассимилированных» немецких гражданах. AfD подчеркивала, что встреча была частной, а присутствовавшие там члены партии не представляли ее официально.
Концепция активиста, заявления отдельных политиков и утвержденная программа партии — не одно и то же. Но скандал заставил AfD сделать то, что само по себе свидетельствует о нормализации термина: не отказаться от него, а дать ему официальное определение.
Узкая ремиграция: исполнить решение
Федеральное руководство AfD определяет ремиграцию как меры и стимулы для законного возвращения иностранцев, обязанных покинуть Германию. Партия отдельно отвергает коллективную высылку людей независимо от их статуса и депортацию немецких граждан миграционного происхождения. Однако в ее документе ремиграция включает также прекращение временной защиты после исчезновения ее оснований, облегчение высылки иностранных экстремистов и тяжких преступников, а также более жесткую зависимость долгосрочного пребывания от способности содержать себя и семью.
В самом узком варианте здесь нет нового института. Государство и без слова «ремиграция» должно исполнять окончательные решения о возвращении. Но решение о выезде и депортация — не одно и то же: нужны документы страны происхождения, а исполнение могут остановить болезнь, семейные обстоятельства, обжалование или риск преследования. Европейские гарантии требуют законного индивидуального решения и возможности его пересмотра, а принцип невысылки запрещает отправлять человека туда, где ему угрожают преследование или бесчеловечное обращение.
Этот разрыв превращает отдельные преступления в аргумент сторонников ремиграции. После убийства 23-летней Филиппин Ле Нуар де Карлан во Франции выяснилось, что подозреваемый, ранее судимый гражданин Марокко, находился под предписанием покинуть страну и незадолго до преступления был освобожден из центра содержания: необходимое для выдворения консульское разрешение пришло позже. Политический вывод звучал просто: власти не выслали того, кого уже решили выслать. Но этот случай говорит в пользу исполнения конкретного решения, а не доказывает законность высылки всех законных жителей или граждан миграционного происхождения.
Иностранные преступники: приговор не равен высылке
Требование высылать иностранцев, совершивших тяжкие преступления, выдвигают AfD, FPÖ и Vox. Но уголовный приговор устанавливает наказание, а прекращение права на проживание и последующее выдворение требуют отдельного решения. Власти должны учитывать статус человека, длительность его жизни в стране, семью, связи с государством происхождения и риск запрещенного обращения.
Различие между приговором и решением о высылке особенно заметно в отношении граждан ЕС. Их можно выслать из другой страны Союза по основаниям общественного порядка или безопасности, но решение должно быть индивидуальным и соразмерным. Судимость сама по себе недостаточна: поведение человека должно представлять реальную, актуальную и достаточно серьезную угрозу. Чем дольше он прожил в принимающей стране и чем глубже там укоренился, тем сильнее защита от высылки.
Подробнее о том, как громкие преступления становятся нервом миграционного спора в Европе, RTVI писал в отдельном материале.
Добровольный отъезд за деньги
С января 2026 года Швеция резко увеличила выплаты обладателям вида на жительство, которые хотят переселиться в страну происхождения или другую страну. Совершеннолетний может получить 350 тысяч шведских крон, пара — до 500 тысяч, домохозяйство — до 600 тысяч. Правительство объясняет, что программа дает возможность начать жизнь заново тем, кто не нашел своего места в Швеции или оказался в длительной социальной изоляции.
Юридически решение добровольное: человек сам подает заявление. С политической точки зрения эта граница менее очевидна. Выплата может быть помощью в переезде, но в сочетании с риторикой о неудавшейся интеграции она может восприниматься как сигнал о том, кому государство предпочло бы заплатить за отъезд. Вопрос в том, сохраняется ли реальная возможность остаться без санкций и давления.
Законные жители и критерий интеграции
Именно здесь термин выходит за пределы обычных возвращений. В программе Vox 2025 года ремиграция поставлена в один ряд с «массовыми депортациями». Партия предлагает срочно высылать не только нелегально прибывших, но и законных мигрантов, совершивших тяжкие преступления, превративших мелкие правонарушения в «образ жизни», а также тех, кто «решил не интегрироваться».
Первые две категории описаны через конкретные действия. Третья принципиально размыта. Что означает решение не интегрироваться: незнание языка, религиозная практика, зависимость от пособий, политические взгляды? Без правового определения формула позволяет сначала объявить человека нежелательным, а затем искать основание для прекращения его статуса.
Похожая широта видна в Австрии. FPÖ то говорит о нелегальных мигрантах, преступниках и утративших основания для убежища, то добавляет к ним «неинтегрированных» и живущих за счет социальной системы. В мае 2026 года лидер партии Герберт Кикль произнес это слово в Национальном совете. Министр внутренних дел назвал его боевым понятием идентиарного движения; FPÖ отвечала, что противники приписывают обычному латинскому слову посторонние коннотации.
Так слово становится нормальным элементом парламентской политики. Его значение объясняют уже не только сторонники: министры и оппоненты также вынуждены публично определять, где заканчивается возвращение и начинается идеологический проект.
Гражданство как правовая граница
Vox вслед за пунктом о ремиграции предлагает пересмотреть прежние регуляризации и провести аудит предоставления гражданства за последние годы. Аудит еще не означает автоматического лишения гражданства: государство может отменять натурализацию, полученную обманом, только в рамках национального закона и с процессуальными гарантиями. Но соседство пунктов переносит спор с вопроса о поведении иностранца на вопрос о законности его включения в нацию.
Дальше всего заходит концепция, при которой «неассимилированный» гражданин тоже становится адресатом ремиграции. Здесь лозунг сталкивается с жестким ограничением. Протокол № 4 к Европейской конвенции запрещает государству высылать собственного гражданина. В Германии Основной закон дополнительно запрещает лишение гражданства, допуская его утрату против воли человека только на основании закона и не ценой превращения его в лицо без гражданства.
Поэтому «возвращение» собственного гражданина требует сначала лишить человека гражданства или объявить его гражданство недействительным либо добиться формально добровольного отъезда. Здесь спор идет уже о том, кто считается полноправным членом общества.
Четыре пути в большую политику
В Германии термин нормализовался через конфликт: после Потсдама AfD отвергла версию Селлнера, но сохранила слово и закрепила за ним более узкое, формально правовое значение.
В Австрии путь оказался прямее — FPÖ сделала ремиграцию частью центральной коммуникации лидера и фракции.
В Испании Vox внесла термин в программу, объединив под этим словом незаконно прибывших, преступников с законным статусом и признанных неинтегрированными.
Итальянский случай пока иной. В июне 2026 года в Палату депутатов поступил народный законопроект «Ремиграция и реконкиста» о миграционных потоках, национальной программе ремиграции и фонде поддержки рождаемости итальянцев. Это не принятый закон и не программа правительства Джорджи Мелони. Но термин, родившийся на идеологической периферии, уже оформлен языком законодательного предложения.
Почему ЕС возвращает, но не «ремигрирует»
Параллельно Евросоюз ужесточает систему возвращений. В июне 2026 года Совет ЕС и Европарламент достигли предварительного соглашения по регламенту, который должен ускорить высылку граждан третьих стран, не имеющих права оставаться. Проект обязывает адресатов решений о возвращении сотрудничать с властями, вводит европейское предписание о возвращении, специальные меры для лиц, представляющих угрозу, и возможность создавать центры возвращения в третьих странах. Соглашение еще должно пройти формальное утверждение.
Разница не в том, что политика ЕС обязательно мягче. Длительные запреты на въезд, содержание под стражей и центры за пределами Союза — жесткие инструменты. Разница в языке. Регламент должен определить адресата: гражданин третьей страны, незаконно находящийся в ЕС. Он должен предусмотреть индивидуальное решение, обжалование, исключения и соблюдение принципа невысылки туда, где человеку грозит преследование или бесчеловечное обращение.
«Ремиграция» удобна партии именно потому, что может не останавливаться на одной категории. Под ней можно поддерживать действующую депортацию, требовать изменения законов и намекать на пересмотр состава общества. В нормативных актах ЕС это слово не используется: юридический документ требует точности, которую политический лозунг сохранять не обязан.
Слово, в котором каждый слышит свое
Сторонник жесткого исполнения закона слышит обещание выслать тех, кому уже отказано. Избиратель, обеспокоенный преступностью, — гарантию того, что иностранный преступник не останется после отбытия срока. Противник социальных расходов — возможность прекратить содержание тех, кто не работает. Идентиарный активист — начало демографического и культурного разворота.
Можно поддерживать депортацию после окончательного отказа в убежище и отвергать высылку законного резидента за «неинтегрированность». Можно соглашаться с отменой гражданства, полученного обманом, но считать недопустимым деление граждан по происхождению. Одно слово скрывает эти противоречия.
В этом и состоит политическая сила ремиграции. Термин не столько описывает готовую политику, сколько создает коалицию вокруг общего направления. Но как только вместо абстрактного «вернуть мигрантов» появляются конкретные статусы — человек без права на пребывание, обладатель ВНЖ, гражданин ЕС, натурализованный или урожденный гражданин, — единый лозунг распадается на меры с разными основаниями и пределами.
Поэтому главный вопрос к предложению о ремиграции должен звучать не «за или против», а точнее: кого предлагают отправить из страны, куда, за что, по какой процедуре — и может ли этот человек отказаться уезжать, не теряя прав, которые закон уже признал за ним.