Литва предлагает ЕС общую память. Готова ли она помнить все
В 2027 году Литва хочет сделать историческую память одним из приоритетов своего председательства в Совете ЕС. Вильнюс предлагает построить в Брюсселе общеевропейский мемориал жертвам тоталитарных режимов и наконец договориться, как Европа должна оценивать преступления нацизма, фашизма и коммунизма. Идея выглядит почти бесспорной — ровно до того момента, когда приходится решать, кого считать жертвой, кого преступником, а кого освободителем.
В январе 2026 года министр юстиции Литвы Рита Тамашунене объясняла, что будущий мемориал должен сблизить историческую память Западной, Центральной и Восточной Европы. Политическая поддержка, по ее словам, уже есть, с деньгами пока хуже. Позже она связала проект и с нынешней политикой: Россия, считает Вильнюс, все активнее пытается переписывать европейскую историю, а значит, отвечать на это нужно уже на уровне всего Евросоюза.
На первый взгляд сложно спорить: Европа ставит памятник жертвам диктатур. Что здесь может пойти не так?
Почти все — как только возникает вопрос, какую именно версию XX века выбить на камне и кто в ней получает удобную роль жертвы.
Для одной Европы война закончилась в 1945-м. Для другой — не совсем
Западноевропейский рассказ о XX веке довольно удобно складывается в знакомую последовательность: нацизм, война, освобождение, восстановление, а затем европейская интеграция как обещание больше никогда не повторять пережитое.
С Литвой эта схема ломается практически сразу.
В июне 1940 года после советского ультиматума в страну вошли крупные силы Красной армии. Из Москвы в Каунас прибыл заместитель наркома иностранных дел СССР Владимир Деканозов, под контролем которого формировалась новая власть. Президент Антанас Сметона покинул страну. Было создано лояльное Москве правительство, затем избран Народный сейм, попросивший принять Литву в состав СССР.
Советская версия называла это социалистической революцией и добровольным выбором народа. Современная Литва — оккупацией и незаконной аннексией.
Через год начались массовые депортации, а спустя несколько дней после июньских высылок 1941 года Германия напала на Советский Союз. Красная армия отступила, и в Литву пришла уже другая диктатура. В 1944-м СССР вернулся.
Для Москвы это было освобождением территории от нацизма. Для литовского государства — возвращением власти, которая четырьмя годами ранее ликвидировала его независимость.
Поэтому фраза «Европа была освобождена в 1945 году», совершенно естественная где-нибудь во Франции, в Литве требует довольно длинной сноски.
Но есть проблема и с противоположным удобным рассказом — где Москва исключительно оккупирует, а Литва пятьдесят лет исключительно сопротивляется. Государство действительно было лишено независимости. Общество при этом пятьдесят лет не состояло исключительно из жертв.
Советская власть довольно быстро заговорила по-литовски
Первую советизацию Литвы действительно организовывала Москва. Советские войска уже находились в стране, ключевые решения контролировались представителями Кремля, а свободного выбора между вступлением в СССР и сохранением независимости у литовских властей не было.
Но проводить эту политику пришлось не только людям, приехавшим из России.
Одним из лиц новой власти стал литовский журналист Юстас Палецкис. Сначала он возглавил созданное после советского ультиматума правительство, а затем на десятилетия превратился в формального руководителя Литовской ССР.
Реальная политическая власть принадлежала другой фигуре — Антанасу Снечкусу. Он был литовцем и коммунистом еще с межвоенных времен, после прихода СССР возглавил органы безопасности, участвовал в подготовке репрессий, а затем больше тридцати лет руководил Компартией Литвы. После войны именно при нем подавлялось вооруженное сопротивление, проводилась коллективизация и продолжались депортации.
Уже здесь формула «советская власть против литовцев» начинает давать сбой. Решения принимались внутри советской вертикали и в конечном счете зависели от Москвы, но исполняли их в том числе литовские коммунисты, чиновники, сотрудники местных органов безопасности и партийные активисты.
Во время одной только массовой депортации 1948 года советским силовикам помогали тысячи местных активистов: составляли списки, показывали дома, сопровождали операции. После войны Москва поначалу не слишком доверяла местным кадрам, но постепенно система стала делать ровно обратное — выращивать собственную литовскую номенклатуру.
К позднему СССР советская власть в Литве уже выглядела совсем не как группа русских комиссаров, управляющих чужой страной. Она состояла из секретарей райкомов, директоров предприятий, милиционеров, преподавателей, инженеров и чиновников, многие из которых были литовцами.
За пятьдесят лет оккупация успела обзавестись собственной местной бюрократией, карьерными лифтами и вполне литовскими фамилиями.
Поэтому фразой «Литва была жертвой СССР» можно описатьт судьбу государства, но не биографию всего общества. Одни сопротивлялись системе и погибали от нее, другие обслуживали ее, третьи сами отправляли соседей в эшелоны.
А летом 1941 года роль жертвы ломается еще сильнее
Когда Германия напала на СССР, часть литовских националистов увидела в наступающем вермахте возможность вернуть независимость. Советская власть рушилась, подполье подняло восстание, а в Каунасе объявили о создании Временного правительства Литвы.
Расчет был простой: помогли выгнать СССР — теперь Германия позволит создать собственное государство. Германия ничего подобного делать не собиралась, но понять это успели не все и не сразу.
Именно здесь находится один из самых неприятных эпизодов литовской памяти: насилие против литовских евреев в некоторых местах началось еще до того, как немецкая машина массового уничтожения успела полноценно развернуться на месте.
После отступления Красной армии в ряде городов возник вакуум власти. Местные вооруженные группы начали хватать евреев, грабить их дома, избивать и убивать. В Каунасе первые нападения произошли в промежутке, когда советские структуры уже исчезали, а немецкая власть еще окончательно не установилась.
История не выглядит так, будто сначала приехало СС, раздало приказы — и только потом литовцы начали участвовать в преступлениях. Часть насилия была местной инициативой.
И масштаб этой инициативы трудно списать на несколько случайных эксцессов. Если собрать крупнейшие эпизоды погромного и массового антиеврейского насилия первых недель германского наступления в странах Балтии, четыре из пяти самых заметных приходятся на Литву: Каунас, Плунге, Вильнюс и Шяуляй. Еще один крупнейший очаг находился в Риге. В Эстонии сопоставимой волны стихийных погромов не возникло: оставшуюся там еврейскую общину уничтожали позднее уже в рамках организованной нацистской системы.
Но и внутри этой пятерки механика была разной. В Каунасе местное насилие началось еще до полного установления немецкого контроля. 23–25 июня 1941 года литовцы уже хватали евреев на улицах и в домах, грабили, избивали и убивали их; среди участников было много членов Фронта литовских активистов. 25–26 июня в Слободке литовские «партизаны» и присоединившиеся к ним студенты убили более 800 еврейских мужчин, женщин и детей. На следующий день десятки евреев публично забили насмерть во дворе гаража Lietūkis.
В Плунге практически вся местная еврейская община была уничтожена в течение нескольких недель при активнейшем участии литовских националистов и местных вооруженных формирований. В Шяуляе местные силы уже в первые дни оккупации участвовали в арестах и преследовании евреев. В Вильнюсе погромное насилие очень быстро перешло в организованное массовое уничтожение: людей вывозили в Понары, где немецкие структуры вместе с литовским подразделением Ypatingasis būrys проводили расстрелы.
То есть Литва была не периферией местного участия в Холокосте. Она стала одним из тех мест, где оно проявилось особенно рано и особенно масштабно.
Очень скоро немцы взяли местную инициативу под контроль, начали направлять и использовать ее, а литовские формирования встроились уже в организованную систему Холокоста. Ответственность нацистской Германии как создателя и руководителя этой машины от этого никуда не исчезает, но антисемитизм немцам не пришлось импортировать в Литву из Берлина.
В 1930-е в стране усиливались националистические и антисемитские настроения. Советская оккупация дала им еще и удобное объяснение: быстро распространился миф о «евреях-большевиках». Отдельные евреи действительно поддержали новый режим или получили посты в советском аппарате, и этого оказалось достаточно, чтобы неприятие СССР переложить на целую этническую группу. То, что советская власть одновременно закрывала еврейские организации, национализировала предприятия, преследовала сионистов и депортировала евреев вместе с литовцами, в эту картину уже не помещалось.
Фронт литовских активистов распространял антисемитские тексты еще до германского вторжения. После начала войны часть националистов рассчитывала заслужить сотрудничеством с Германией право на независимость, ну а плюсом к политическому расчету добавлялись антисемитизм, национализм и возможность нажиться на имуществе соседей.
После прихода немцев местное участие стало массовым: литовские полицейские и вспомогательные формирования охраняли гетто, конвоировали людей к местам казней и участвовали в расстрелах. К концу августа 1941 года большинство евреев сельской Литвы уже были убиты. В итоге во время Холокоста погибло около 90% литовских евреев — один из самых высоких показателей уничтожения еврейской общины в Европе.
Один и тот же человек мог ненавидеть СССР, бороться за независимость Литвы и одновременно участвовать в преследовании евреев, а позднее он сам мог стать жертвой советских репрессий. Если оставить только первую половину такой биографии, получится национальный герой, а если только вторую — преступник. История, как назло, хранит обе.
Пятьдесят лет невозможно прожить только в роли жертвы
Есть еще один кусок прошлого, который плохо помещается в простую национальную биографию.
Советский период невозможно честно описать только словами «репрессии», «русификация» и «оккупация». Все это было, но были еще урбанизация, массовое образование, индустриализация, жилищное строительство и социальная мобильность.
За одно-два поколения огромная масса людей перебралась из деревень в города, получила образование и стала инженерами, врачами, преподавателями и квалифицированными рабочими. Советская модернизация была централизованной и подчинялась интересам общей экономики СССР, но заводы, квартиры, университеты и карьерные возможности от этого не становились ненастоящими.
Режим мог лишить человека возможности свободно выбирать власть и одновременно дать его ребенку возможность первым в семье получить диплом инженера. Одно не аннулирует другое.
Это не делает присоединение к СССР добровольным и не превращает массовое строительство жилья в компенсацию за депортации. Но категория «жертва» довольно плохо описывает целое общество на протяжении полувека. Миллионы людей внутри этой системы учились, работали, получали квартиры, делали карьеру и вовсе не обязательно каждое утро ощущали себя пленниками империи.
Есть еще Вильнюс и Клайпеда — совсем неудобная арифметика
Неловко становится и при разговоре о границах: Вильнюс перешел под контроль Литвы в 1939 году после соглашения с СССР, заключенного уже после раздела Польши между Москвой и Берлином. Одновременно Литва разрешила разместить советские военные базы, которые через несколько месяцев Москва использовала уже при окончательной оккупации страны.
После войны в составе Литовской ССР оказался и Клайпедский край. В 1990 году Литва восстановила независимость не совсем в тех границах, в которых существовала большую часть межвоенного периода: из СССР она вышла с Вильнюсом и Клайпедой.
Получается неудобный исторический баланс: Литва считает включение в СССР незаконным — и одновременно существует сегодня в границах, на формирование которых советская эпоха существенно повлияла.
Кто решил, что роль жертвы уже доказана
До этого места спор шел о событиях. Здесь начинается другой — о том, почему одно массовое преступление Литва без колебаний называет геноцидом, а собственное участие в другом описывает куда осторожнее.
Особенно наглядно это видно на примере бывшего Музея жертв геноцида в Вильнюсе. Его открыли в 1992 году в здании, где в разные годы работали гестапо и советские органы безопасности, но экспозиция была построена прежде всего вокруг советской оккупации, сопротивления и репрессий. Отдельный постоянный раздел о нацистской оккупации и Холокосте появился только в 2011 году.
Получается почти слишком наглядная архитектура памяти: в здании двух репрессивных режимов почти два десятилетия подробно рассказывали прежде всего об одном из них. В 2018 году изменилось даже название: «Музей жертв геноцида» превратился в Музей оккупаций и борьбы за свободу.
Самое интересное здесь как раз слово «геноцид»: в Литве действительно происходил геноцид в его самом буквальном смысле. Как уже показано выше, антиеврейское насилие началось в некоторых местах еще до полного установления немецкого контроля, а затем литовские вспомогательные формирования участвовали в облавах, конвоировании людей к местам казней и массовых расстрелах.
За первые шесть месяцев немецкой оккупации немцы при помощи литовских коллаборационистов убили около 150 тыс. евреев, а всего были уничтожены примерно 90% еврейского населения Литвы. Мужчин, женщин и детей не выселяли за политическую нелояльность и не наказывали за нарушение правил нового режима — их убивали потому, что они были евреями.
Советские репрессии против жителей Литвы тоже были массовыми и жестокими, но работали по другой логике: по данным литовского Центра исследования геноцида и сопротивления, в 1941-м и 1945–1953 годах из страны депортировали около 123 тыс. человек, причем примерно 77% составляли женщины, дети и пожилые. Красивой версии, будто СССР преследовал исключительно людей с автоматом в лесу, здесь нет.
Людей могли отправить в ссылку за службу прежнему государству, политическую нелояльность, реальную или предполагаемую помощь партизанам, принадлежность к их семье, статус «кулака», имущество или сопротивление коллективизации. Жена могла пострадать за мужа, ребенок — уехать в Сибирь вместе с родителями. Это были коллективные политические и социальные репрессии, часто против людей, которые сами вообще не совершали никакого преступления.
Но есть принципиальное отличие: массовым инструментом против гражданского населения была прежде всего депортация, заключение и социально-политическая зачистка, а не программа физического уничтожения литовцев потому, что они литовцы. Советская власть применяла казни, внесудебные убийства и вела настоящую войну с вооруженным подпольем, но это не превращает совершенно другой механизм массовых репрессий автоматически в национальный геноцид.
Именно поэтому «геноцид» — не просто более сильный синоним слова «репрессии». Конвенция ООН связывает его с намерением полностью или частично уничтожить национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую. Политические и социальные группы в классическое международное определение не вошли.
Литва после восстановления независимости использовала более широкую конструкцию и включила в свое уголовное законодательство также политические и социальные группы. Разница довольно быстро перестала быть академической.
В деле Vasiliauskas v. Lithuania речь шла об операции 1953 года, во время которой были убиты два вооруженных литовских партизана. В 2015 году Большая палата ЕСПЧ решила, что международное право соответствующего периода не позволяло просто считать уничтожение политической группы геноцидом.
Позже литовские суды перестроили аргументацию. В деле Drėlingas партизан рассматривали уже не только как политических противников СССР, а как значимую часть литовской нации. То есть для того, чтобы вписать уничтожение вооруженного сопротивления в классическое понятие геноцида, потребовалось дополнительно доказать: советская власть уничтожала этих людей не просто как своих вооруженных противников, а как часть защищенной национальной группы.
С литовскими евреями такая дополнительная конструкция не требуется. Еврейское происхождение и было основанием для уничтожения.
И тут начинается почти образцовая ирония литовской политики памяти: слово «геноцид» применительно к Холокосту современная Литва не избегает: 23 сентября официально называется Днем памяти геноцида литовских евреев. Осторожность начинается с подлежащего.
В официальном языке это, как правило, геноцид литовских евреев, совершенный нацистами и их местными коллаборационистами. Литовское участие признается, но национальный субъект растворяется в формуле «местные пособники».
Когда речь идет о советском периоде, язык становится куда определеннее: появляется уже «геноцид литовской нации», совершенный советскими оккупантами.
Получается любопытная грамматика памяти. В одном случае геноцид — то, что сделали с Литвой, а в другом — то, что произошло в Литве.
Причем асимметрия особенно заметна именно при сравнении механизмов. В одном случае людей физически уничтожали за происхождение, причем при доказанном и масштабном участии местных литовских исполнителей. В другом огромные массы людей выселяли, заключали, лишали имущества и преследовали по политическим и социальным основаниям — а для применения к части этих репрессий слова «геноцид» понадобилась отдельная юридическая конструкция.
Это не означает, что Холокост был преступлением независимого литовского государства: независимой Литвы в тот момент не существовало, а систему уничтожения создала и контролировала нацистская Германия, но историческая точность почему-то особенно хорошо работает именно там, где национальное подлежащее оказывается неудобным.
И точно так же ссылка семьи в Сибирь не становится нормальной оттого, что юридически не называется геноцидом. Политическая репрессия, депортация, преступление против человечности и геноцид — не четыре ступени одной шкалы, где последнее слово означает просто «самое ужасное».
Можно признать советские репрессии массовыми, преступными и бесчеловечными — и одновременно заметить, что это еще не делает их тем же преступлением, которое несколькими годами ранее происходило в литовских лесах и расстрельных ямах.
Теперь Литва предлагает договориться о языке общей памяти уже всему Евросоюзу. И вопрос становится немного неудобнее: если Вильнюс так внимательно различает организаторов и «местных коллаборационистов» там, где речь идет о бесспорном геноциде евреев, почему слово «геноцид» оказывается настолько шире именно тогда, когда роль жертвы достается самой Литве?
Европа тоже сначала помнила совсем не то, что помнит сейчас
Подобные конфликты исторической памяти и сегодня влияют на отношения европейских стран: RTVI ранее разбирал, как споры Польши и Украины о Волыни дошли до эксгумаций, государственных наград и вопроса о евроинтеграции Киева.
Было бы несправедливо представить конфликт так, будто Восточная Европа просто пытается навязать Западу какую-то новую альтернативную память.
Сама Западная Европа после войны довольно долго помнила Холокост совсем не так, как помнит его сегодня. Во Франции было удобнее рассказывать о Сопротивлении, чем о режиме Виши и французской полиции, помогавшей депортировать евреев. В других странах тоже приятнее было считать себя обществом сопротивлявшихся или освобожденных, чем задаваться вопросом, сколько соседей сотрудничали с оккупантами, выдавали евреев или занимали освободившиеся квартиры.
Когда Запад постепенно научился обсуждать собственный коллаборационизм и ответственность, в Европейский союз пришли страны бывшего социалистического блока — со своим вопросом.
Хорошо, фактически ответила Восточная Европа. А где в общей памяти ГУЛАГ, депортации, подавление восстаний и миллионы людей, для которых 1945 год не означал возвращения демократии?
После расширения ЕС этот спор стал внутренним европейским. В 2009 году Европарламент принял резолюцию о европейской совести и тоталитаризме, а 23 августа — годовщину пакта Молотова — Риббентропа — сделали европейским днем памяти жертв тоталитарных режимов.
В 2019 году Европарламент снова призвал формировать общую культуру памяти и осудил преступления нацистских, сталинистских и других тоталитарных режимов., так что, формально Европа уже почти договорилась.
Кто именно здесь жертва
Поэтому литовская идея мемориала в Брюсселе интересна гораздо больше, чем кажется. Вильнюс предлагает превратить восточноевропейский опыт из регионального дополнения к истории ЕС в одну из ее центральных глав.
После российского вторжения в Украину у этого есть и очевидный сегодняшний смысл. Для стран Балтии спор о том, была ли Красная армия освободителем, давно перестал быть только спором историков: он напрямую связан с современной российской политикой памяти и с тем, каким языком Москва объясняет свое право вмешиваться в судьбу соседних государств.
Проблема литовского проекта не в том, что жертв советского режима не существовало. Они существовали. Государство Литва было лишено независимости. Депортированный крестьянин был жертвой. Партизан, погибший в борьбе с советской властью, — тоже.
Сложность появляется, когда судьба этих людей превращается в политическую биографию целой страны.
Литовский активист, составлявший список на депортацию, в этом эпизоде жертвой уже не был. Полицейский, конвоировавший евреев к месту расстрела, — тем более. Советский партийный функционер мог жить внутри оккупационной системы и одновременно строить в ней вполне успешную карьеру.
Роль жертвы здесь требует обобщить судьбы миллионов разных людей до одного национального образа. Другие роли такого обобщения не требуют: для них существуют конкретные фамилии, подразделения, документы и действия.
Именно поэтому, чтобы создать действительно общую память, Вильнюсу придется согласиться на те же правила, которых он требует от остальных.
Если Франция должна помнить Виши, Литва должна помнить не только Сибирь, но и Каунас 1941 года. Если Германия обязана говорить о собственных преступниках, литовская история тоже не может состоять только из жертв двух оккупаций. Если коммунистические преступления должны стать частью европейской памяти, в ней должны остаться и литовские фамилии людей, которые эти преступления проводили.
Литовец мог быть жертвой советской депортации, другой литовец — составлять список на эту депортацию, третий — участвовать в убийстве еврейских соседей, четвертый — этих соседей спасать. Их дети затем могли окончить советский институт, получить квартиру и сделать карьеру внутри системы, которую независимая Литва позже назовет оккупационной.
Все они относятся к одной истории. Но только одна из этих ролей особенно удобно выглядит на государственном мемориале.
Евросоюз за время своего существования сумел договориться о единой валюте, общем рынке, санкциях, пограничных правилах и даже о том, какой разъем должен быть у нового телефона.
Теперь Литва предлагает ему задачу немного сложнее: договориться о прошлом, в котором один и тот же год для одних означал освобождение, для других — новую оккупацию, а один и тот же народ успел побывать жертвой, соучастником, сопротивляющимся и частью самой системы, от которой потом решил дистанцироваться.
Если общеевропейский мемориал в Брюсселе когда-нибудь появится, самым показательным будет даже не то, кого там решат почтить, а то, какую роль помимо роли жертвы каждая страна согласится оставить себе.