«Цивилизация», «порядок», «террористы»: как Франция показывала Алжир
В марте 1830 года, еще до высадки французской армии под Алжиром, монархическая La Quotidienne представляла будущую экспедицию как «крестовый поход человечества против варварства»: Франция несла цивилизацию и свободу, противоположная сторона олицетворяла невежество и рабство. Это был не единственный французский взгляд на завоевание. Но сама схема оказалась живучей: метрополия действует, строит и наводит порядок, а местный житель появляется как тот, кого нужно цивилизовать, изучать или усмирять.
Когда завоевание стало прогрессом
Через несколько десятилетий образ результата работал убедительнее, чем постоянное объяснение самого захвата. В массовой иллюстрированной прессе французское присутствие можно было увидеть через железные дороги, школы и церемонии открытия — как историю движения вперед.
В феврале 1900 года Le Petit Journal изобразил губернатора Эдуара Лаферрьера на открытии железнодорожной линии Саида — Дженьен-Бу-Резг. В такой картинке вопрос о власти почти исчезает: Франция соединяет города, губернатор открывает дорогу, Алжир модернизируется.
Колониальное господство становилось фоном, а доказательством его оправданности — построенное после завоевания.
Увидеть алжирца, не увидеть колониализм
Другой способ показать колонию — превратить ее жителей в зрелище. На фотографии Agence Rol 1906 года алжирские девушки ткут ковер на колониальной выставке в парижском Grand Palais. Перед зрителем есть одежда, ремесло и «Алжир». Политических отношений между людьми в кадре и государством, устроившим выставку, нет.
Так француз мог увидеть алжирца, не увидев колониализм. Местный житель становился типом — частью экзотического пространства, которым уже управляет Франция.
К 1930 году эта нормализация получила буквальное выражение. В парижском Petit Palais прошла выставка «Столетие завоевания Алжира. 1830–1930». Слово conquête — «завоевание» — стояло на праздничной афише. Через сто лет захват территории можно было представлять уже не как действие, которое надо оправдать, а как начало истории, достойной юбилея.
Когда «туземец» стал угрозой
Такая конструкция начинала ломаться, когда колонизированный человек предъявлял политическое требование.
8 мая 1945 года, пока Франция праздновала капитуляцию Германии, демонстрации в Сетифе переросли в насилие, после которого последовала масштабная французская репрессия. Первое сообщение генерал-губернаторства, которое Le Monde перепечатал 10 мая, говорило о «смутных элементах гитлеровского вдохновения» и о полиции и армии, которые «поддерживают порядок». О масштабах ответной репрессии в нем не было ни слова.
Первые полосы показывают и другое расхождение. Le Figaro 8 мая сообщал: «Германия капитулировала». France-Soir 10 мая объявлял: «Мир начался». Эти полосы сами по себе не доказывают сознательного замалчивания Сетифа, но хорошо показывают, как одна дата вошла в две памяти: во французскую — прежде всего как победа в Европе, в алжирскую — как Сетиф, Гельма и Херрата.
После начала восстания 1 ноября 1954 года язык безопасности стал еще отчетливее. Уже на следующий день Le Monde писал о «террористах» и возможном организованном заговоре националистов. Через две недели статья «Итоги ответных действий» начиналась с «жестокой вспышки терроризма», а действия властей описывались как ответ сил, отвечающих за поддержание порядка.
Пока колонизированный оставался частью пейзажа, его можно было показывать как этнографический тип. Когда он предъявил требование власти, его оказалось возможно перевести из этнографии в язык безопасности и криминальной хроники.
Французская пресса говорила не одним голосом
Эта рамка никогда не была единственной. 13 января 1955 года бывший участник Сопротивления Клод Бурде опубликовал во France-Observateur статью «Ваша алжирская гестапо» о пытках. Через два дня Франсуа Мориак поднял ту же тему в L’Express. Le Monde, L’Express, France-Observateur и другие издания продолжали писать о методах французских сил.
Такая журналистика сталкивалась с цензурой. Le Monde позднее подсчитал, что его выпуски официально изымали в Алжире двадцать раз, L’Express и France-Observateur — примерно по тридцать раз с ноября 1954-го до конца 1957-го.
Поэтому история французского разговора об Алжире не сводится к формуле «все скрывали». Факты о пытках и репрессиях попадали к читателю. Спор шел и о том, какой язык станет обычным: «война» или «операция», политическое восстание или «терроризм», государственное насилие или «поддержание порядка».
Когда государству пришлось менять слова
Само слово «война» пришло в официальный французский язык намного позже окончания конфликта. В 1999 году закон заменил выражение «операции, проведенные в Северной Африке» на «войну в Алжире» и «боевые действия в Тунисе и Марокко».
Затем начали меняться официальные версии отдельных эпизодов. В 2018 году Эмманюэль Макрон признал, что математик Морис Оден был подвергнут пыткам и затем казнен либо умер под пытками, а его судьба стала возможна благодаря созданной государством системе задержаний. В 2021-м Елисейский дворец признал, что адвокат Али Буменджель не покончил с собой: его пытали и убили. В 2024 году Франция признала ответственность своих военных за убийство одного из лидеров ФНО Ларби Бен Мхиди.
Смысл этих шагов не в том, что до признания никто не знал о произошедшем. Государство спустя поколения меняло официальный статус известных фактов: «операция» становилась войной, «самоубийство» — убийством, а «поддержание порядка» — частью разговора о системе, которая позволяла пытки.
Колониальная память поэтому живет не только в архивах. Она сохраняется в категориях, которыми общество привыкло собирать историю: кто действует, кто сопротивляется, кто обеспечивает порядок и кто его нарушает.
Почему этот исторический спор в 2026 году снова оказался рядом с переговорами о визах, миграции и Западной Сахаре, RTVI разбирает в отдельном материале.